Главная » Сказки » Авторские сказки

Филифьонка, которая верила в катастрофы читать на Детки-онлайн

Филифьонка, которая верила в катастрофы — повесть Туве Янссон, которую вы можете читать онлайн. Приятного чтения!

 

 

 

 

 

Жила-была Филифьонка. Однажды она его намыленной щеткой до крайней голубой каемки и ждала каждую седьмую волну, а та появлялась как раз в нужный момент, чтобы смыть мыльную пену.

Потом она терла коврик до следующей голубой каемки. Солнце меж тем согревало ей спину, а она стояла своими ножками в прозрачной воде и все терла и терла коврик.

Был мягкий и тихий, самый подходящий для стирки коврика солнечный день. Медленно и сонно катились волны прибоя, лениво помогая Филифьонке, а пчелы жужжали вокруг ее красной шапочки, принимая шапочку за цветок.

«Ладно, помогайте, помогайте, — угрюмо думала Филифьонка. — Я-то знаю, как на самом деле обстоят дела. Так мирно бывает только перед катастрофой».

Она добралась до последней голубой каемки. Седьмая волна обмывала коврик, пока Филифьонка не втащила его в море целиком, чтобы хорошенько прополоскать.

Филифьонка видела ровное красноватое скалистое дно; а там внизу, под водой, прыгали взад-вперед солнечные блики. Они плясали и на пальцах ее ног, окрашивая их — все десять — в золотистый цвет.

Она погрузилась в размышления. Можно было бы раздобыть новую оранжевую шапочку. Или вышить солнечные блики по краю каймы старой. Вышить золотом. Но конечно, это все равно будет уже не то — ведь солнечные блики на шапочке останутся неподвижными. И вообще, что делать с новой шапочкой, когда подступит опасность? С таким же успехом можно погибнуть и в старой…

Филифьонка вытащила коврик на берег, хорошенько выбила его о склон горы и с недовольным видом начала вышагивать по нему, чтобы выжать воду.

Погода стояла на редкость прекрасная, и это было странно. Что-то должно случиться. Она это знала. Где-то за горизонтом собиралось что-то темное и опасное, оно пробивалось наверх, вот оно уже приближается — все быстрее и быстрее…

— Знать бы, что это такое, — прошептала Филифьонка. — Все море чернеет, что-то бормочет, солнечный свет меркнет…

У нее застучало сердце, похолодела спина, и она обернулась, словно ожидая увидеть врага. Море сверкало, как прежде, солнечные блики, танцуя, выписывали на дне игривые восьмерки, а летний ветер, как бы утешая, сочувственно гладил ее мордочку.

Но не так-то легко утешить Филифьонку, охваченную паникой неизвестно почему.

Дрожащими лапками расстелила она на просушку коврик, поспешно собрала мыло и щетку и помчалась домой, чтобы вскипятить чайник. Около пяти часов к ней обещала заглянуть Гафса.

Дом Филифьонки был большой и не слишком красивый. Кто-то, видно, захотел избавиться от банок со старой краской и выкрасил его снаружи в темно-зеленый, а внутри — в бурый цвет. Филифьонка сняла дом в наем, без мебели, у одного хемуля. Он уверял, что Филифьонкина бабушка, мама ее мамы, живала здесь летом в дни молодости. А поскольку Филифьонка очень любила свою родню, она тут же подумала, что ей надо поселиться в этом доме, чтобы почтить память бабушки.

В первый вечер она сидела на крыльце и думала, что ее бабушка, должно быть, в молодости была совсем другая. Невозможно представить себе, чтобы настоящая филифьонка, неравнодушная к красотам природы, могла бы поселиться здесь, на этом ужасном берегу с такой скудной растительностью. Ни сада, где можно варить варенье, ни единого, самого маленького, лиственного деревца, которое можно превратить в беседку, и даже ни единого приличного пейзажа.

Филифьонка вздыхала, потерянно разглядывая зеленое сумеречное море с полоской прибоя вдоль всего длинного побережья. Зеленое море, белый песок, красноватые водоросли — фукус — все было специально создано для катастроф. И ни единого надежного местечка.

Правда, потом Филифьонка, разумеется, узнала, что она глубоко ошибалась.

Она совершенно напрасно переехала в этот ужасный дом на этот ужасный берег. Ее бабушка, конечно же, обитала совсем в другом доме. Да, так оно и бывает в жизни.

Но поскольку Филифьонка уже успела написать всем родственникам о переезде, она решила: менять дом неудобно. Родственники могут подумать, что она перекати-поле.

И Филифьонка заперла за собой все двери и попыталась навести в доме уют. Это было нелегко. Комнаты были такие высокие, что потолок все время был в тени. И ни одна кружевная гардина в мире не сделала бы огромные чопорные окна более приветливыми. Ни одного окна во всем доме, из которого открывался бы какой-нибудь красивый вид! И только через одно окно можно было заглянуть в комнату. А это было Филифьонке совсем не по душе.

Она попыталась навести уют в углах комнаты, но уютными они так и не стали. Мебельные гарнитуры терялись в углах. Стулья искали защиты у стола. Объятый ужасом диван полз к стене. А круги света от лампы были такими же беспомощными, как тревожный луч карманного фонарика в дремучем лесу.

Как у всех филифьонок, у нее было множество безделушек: маленькие зеркальца и фотографии родственников в бархатных рамочках, ракушки, фарфоровые котята и хемули, отдыхавшие на вязаных салфетках, прекрасные изречения, вышитые шелком или серебром, малюсенькие вазочки и хорошенькие грелки-мюмлы для чайника… Да, все, что делает жизнь более легкой, а кроме того, значительной и менее опасной.

Но все эти красивые вещицы утратили свою надежность и свой смысл в этом мрачном доме у моря. Она переставляла безделушки со стола на комод, с комода на подоконник, но они всюду были не к месту.

И вот там они теперь и стояли, все такие же растерянные… Филифьонка остановилась в дверях, пытаясь найти утешение у своих вещей, но они были так же беспомощны, как и она сама. Она пошла на кухню и положила на мойку мыло и щетку для чистки ковров. Потом зажгла конфорку на плите под чайником и поставила на стол самые красивые чашки с золотой каемочкой. Она достала блюдо с печеньем проворно сдула крошки с краев я положила сверху несколько глазированных пряников, желая произвести впечатление на Гафсу.

Хотя Гафса пила чай без сливок, Филифьонка все-таки вытащила бабушкин серебряный сливочник в форме ладьи. Сахар она положила в маленькую плюшевую корзиночку с изукрашенной жемчугом ручкой.

Накрывая на стол, она чувствовала себя абсолютно спокойно, и все мысли о катастрофе были забыты.

Жаль только, что в этих отмеченных печатью рока местах невозможно найти красивых, подобающих случаю цветов! Все здешние цветы походили на маленькие, злобно ощетинившиеся кустики, да и по тону не гармонировали с гостиной. Филифьонка недовольно отставила в сторону вазу и шагнула к окну посмотреть, не идет ли Гафса.

Но потом быстро подумала: «Нет, нет, смотреть не стану. Подожду, пока она не постучит. Тогда я побегу, открою дверь, и мы будем страшно рады друг другу и наболтаемся всласть… А если я посмотрю, не идет ли она, берег вполне может оказаться пустынным до самого маяка. Или же маленькая точка будет неумолимо приближаться и приближаться, а я этого терпеть не могу. Но еще хуже будет, если эта точка вдруг станет уменьшаться и пойдет своей дорогой…»

Филифьонку начало трясти.

«Что это со мной? — подумала она. — Надо поговорить об этом с Гафсой. Может, она и не из тех, с кем я охотнее всего поделилась бы своими мыслями, но ведь я больше никого не знаю».

В дверь постучали. Филифьонка кинулась в прихожую и начала болтать еще до того, как отворила дверь.

— …И такая прекрасная погода! — кричала она. — Море, подумать только, море… такое голубое, такое ласковое, ни малейшей ряби… Как вы поживаете? Да, вы выглядите блистательно, но этого и следовало ожидать… Но, видите ли, если живешь вот так — в близости к природе и все такое прочее, — все ведь должно наладиться, не правда ли?

«Она сегодня еще более бестолкова, чем всегда», — подумала Гафса и сняла перчатки (потому что была настоящей дамой), а вслух сказала:

— Конечно, вы абсолютно правы, фру Филифьонка.

Они сели к чайному столику. Филифьонка была безумно рада, что она не одинока, и поэтому несла всякую чушь, а потом даже опрокинула на скатерть чашку с чаем.

Гафса хвалила пряники и сахарницу и все, что только попадалось ей на глаза. И только о цветах ничего не сказала. Кто угодно увидел бы, что эти дикие, злобно ощетинившиеся кустики совершенно не подходят к чайному сервизу, но Гафса была прекрасно воспитана.

Вскоре Филифьонка перестала болтать, и, поскольку Гафса не говорила ни слова, стало совершенно тихо.

янсон Филифьонка, которая верила в катастрофы

 

Внезапно солнечный луч на скатерти угас. Тучи застлали огромные чопорные окна, и обе дамы услыхали, как над морем мчится ветер. Мчится далеко-далеко, с легким шумом, напоминающим тихий шепот.

— Я вижу, вы, фру Филифьонка, выстирали коврик? — вежливо поинтересовалась Гафса.

— Да, ведь морская вода очень хороша для ковров, — ответила Филифьонка. — Краски не линяют, а потом от ковров исходит такой свежий запах…

«Нужно заставить Гафсу понять… — думала она. — Я должна дать кому-нибудь понять, как мне страшно, кому-нибудь, кто ответит мне: „Конечно, тебе страшно, я так тебя понимаю!“ Или же: „Но, милая моя, чего же тут бояться? Ведь нынче такой прекрасный, спокойный летний день“. Дать понять кому угодно, хоть кому-нибудь».

Но вслух сказала:

— Эти пряники я испекла по бабушкиному рецепту. — И, нагнувшись над чайным столиком, прошептала: — Это спокойствие — неестественно. Явно случится что-нибудь ужасное. Дорогая Гафса, поверьте мне, мы очень мелки с нашими пряниками к чаю и с нашими ковриками и со всем тем, что для нас так важно. Ужасно важно, вы это знаете. Но этому важному всегда грозит неумолимый рок.

— О! — сказала смущенная Гафса.

— Да, да, неумолимый рок, — быстро продолжала Филифьонка. — Его нельзя успокоить, нельзя понять, с ним нельзя обменяться мнениями и ни о чем нельзя спросить… Он скрывается во мраке за окном, далеко-далеко на дороге, далеко-далеко в открытом море, — и все растет и растет, и его не увидишь, пока не будет слишком поздно. Вы, Гафса, когда-либо знавали такое? Ну скажите, что с вами это ну хоть когда-нибудь случалось. Милая, вы скажете, да?

Лицо Гафсы побагровело, она все вертела и вертела в руках сахарницу и все думала: не надо было сюда приходить.

— В это время, поздним летом, иногда дует по-настоящему сильный ветер, — осторожно сказала она.

Филифьонка погрузилась в разочарованное молчание. Гафса тоже немного помолчала и чуть раздраженно продолжала:

— В пятницу я сушила белье, и, хотите верьте, хотите нет, дул такой ветер, что мне пришлось бежать до самой калитки за моей лучшей наволочкой. Каким вы пользуетесь порошком, фру Филифьонка?

— Не помню, — ответила Филифьонка, вдруг ужасно устав оттого, что Гафса даже не попыталась ее понять. — Хотите еще чаю?

— Нет, благодарю, отказалась Гафса. — Визит был короткий, но такой приятный! Боюсь, мне пора понемногу собираться домой.

— Да-да, — ответила Филифьонка. — Понимаю.

За окном над морем уже нависла темнота, а волны что-то бормотали берегам.

Было еще рано. Филифьонка не стала зажигать лампу, не желая выказать свой страх, и в комнате было чересчур сумрачно и неуютно. Узенькая мордочка Гафсы казалась еще более сморщенной, чем обычно. Похоже, ей было тут не по душе. Но Филифьонка не стала помогать ей собираться, она не вымолвила больше ни слова, а лишь совершенно спокойно сидела, разламывая на мелкие кусочки глазированные пряники.

«Какая мука», подумала Гафса и, незаметно придвинув к себе свою сумку, лежавшую на комоде, сунула ее под мышку. За окном крепчал зюйд-вест.

— Вы говорите о ветре? — вдруг спросила Филифьонка. — О ветре, что умчался вместе с вашим выстиранным бельем? А я говорю о циклонах. Об ураганах, дорогая Гафса. О смерчах, о вихрях, о тайфунах, о песчаных бурях… О речных приливных волнах, уносящих с собой дом… Но более всего я говорю о самой себе, хотя это не слишком прилично. Я знаю, что все пойдет прахом. Я все время думаю об этом. Даже когда стираю коврик. Можете ли вы это понять? Чувствуете ли вы то же самое?

— Очень хорошо стирать с уксусом… — сказала Гафса, не отрывая глаз от чашки с чаем. — Ковры хорошо сохраняют цвет и не линяют, если налить немного уксуса в воду, когда полощешь в морской воде.

Тут Филифьонка разозлилась, что было на нее совершенно не похоже. Она чувствовала: просто необходимо как-то раздразнить Гафсу, и она сделала первое, что пришло ей в голову. Показав на гадкий букетик в вазе, она воскликнула:

— Взгляните на него! Какой он красивый! И точь-в-точь гармонирует с сервизом.

Но Гафса тоже очень от всего устала и рассердилась. Вскочив на ноги, она воскликнула:

Филифьонка, которая верила в катастрофы

 

— Ничего подобного! Он слишком большой, колючий и пестрый, он выглядит нагло и вызывающе и совершенно не подходит к чайному столику!

Тут дамы распрощались, и Филифьонка, заперев за Гафсой дверь, вернулась в гостиную.

Она была огорчена, разочарована, ей казалось, что визит Гафсы был неудачен. Колючий кустик стоял посреди чайного столика, весь усеянный темно-красными цветами. Филифьонка вдруг поняла, что не цветы плохо гармонируют с сервизом, а сервиз не подходит ни к чему вообще.

Она поставила вазу на подоконник.

Море преобразилось. Оно стало серым, а волны, увенчанные белыми зубцами, злобно цеплялись за берег. Небо было чуть багровым и тяжелым.

Филифьонка по-прежнему стояла у окна. Она стояла долго, прислушиваясь, как усиливается ветер.

И тут зазвонил телефон.

Филифьонка, которая верила в катастрофы

 

— Это вы, фру Филифьонка? — настороженно спросил голос Гафсы.

— Разумеется, это я, — ответила Филифьонка. — Здесь, кроме меня, никто не живет. Хорошо ли вы добрались?

— Конечно, конечно, — сказала Гафса. — Кажется, снова поднимается ветер. — Немного помолчав, она ласково спросила: — Фру Филифьонка, а вот все эти ужасы, о которых вы говорили, они часто случались?

— Нет, — ответила Филифьонка.

— Стало быть, только иногда?

— Вообще-то говоря, никогда. Это просто такое чувство.

— О! — воскликнула Гафса. — Я только хотела поблагодарить вас за сегодняшнее приглашение. Так, стало быть, с вами ничего не случалось? Никогда?

— Нет, — ответила Филифьонка. — Очень мило, что вы позвонили. Надеюсь, мы как-нибудь встретимся.

— Я тоже надеюсь, — произнесла Гафса и положила трубку.

Филифьонка посидела некоторое время, глядя на телефон. Она мерзла.

«Скоро окна совсем потемнеют, — подумала она. — Завесить бы их одеялами. А зеркала повернуть бы к стене».

Но она так ничего и не сделала, прислушиваясь к вою ветра в дымовой трубе. Ветер выл точь-в-точь как маленький брошенный зверек.

На южной стороне дома верша хемуля начала стучать о стенку, но Филифьонка не осмелилась выйти во двор и убрать ее.

Дом тихонько задрожал; теперь ветер налетал толчками, слышно было, как буря, набирая силу, мчится вприпрыжку над морскими волнами. С крыши соскользнула черепица и разбилась о скалу. Филифьонка вздрогнула и поднялась. Она быстро прошла в спальню. Но спальня была слишком большая и казалась ненадежной. Ну а кладовка? Она ведь очень маленькая, и там будешь в безопасности! Филифьонка схватила в охапку одеяло и бросилась по коридору к кухне, толкнула ногой дверь в кладовую и, задыхаясь, заперла ее за собой. Сюда не так доносился шум бури. И не было окна, только маленькая форточка. Филифьонка ощупью пробралась в темноте мимо мешков с картофелем и, завернувшись в одеяло, приткнулась вплотную к стене под полкой с банками варенья.

Филифьонка, которая верила в катастрофы

 

Медленно, очень медленно разыгрывавшаяся фантазия Филифьонки начала рисовать собственную бурю, гораздо более мрачную и безумную, чем та, что сотрясала ее дом. Буруны превращались в громадных белых драконов, ревущий смерч взбаламучивал воду, превращая ее в черный столб у самого горизонта, в черный сверкающий столб, который мчался прямо ей навстречу, все ближе и ближе…

Ее собственная душевная буря всегда бывала ужаснее всего, но так ведь случалось всегда. И в самой глубине души Филифьонка чуточку гордилась своими личными катастрофами, о которых знала только она одна.

«Гафса просто ослица, — думала она. — Глупая дамочка, у которой в голове, кроме пряников к чаю и наволочек, ничего нет. Она даже в цветах не разбирается. А во мне тем более. Теперь она сидит там и думает, что со мной никогда ничего не случалось. Это со мной-то, со мной! Ведь я каждый день переживаю гибель земного шара и все же по-прежнему одеваюсь и раздеваюсь, и ем, и мою посуду, и как ни в чем не бывало принимаю гостей».

Филифьонка высунула мордочку из-под одеяла, сурово вгляделась в темноту и сказала:

— Я вам покажу!

Что она хотела этим сказать?! Затем она снова залезла под одеяло и прикрыла уши лапками.

Время близилось к полуночи, а за окнами все нарастал и нарастал шторм; к часу ночи ветер достиг уже сорока шести метров в секунду.

Где-то около двух часов ночи сдуло дымовую трубу. Половина ее рухнула на дом, а остальное съехало вниз, в очаг. В дыру, образовавшуюся в крыше, видно было темное ночное небо с мчавшимися по нему огромными тучами. А потом шторм ворвался в дом, и уже больше ничего нельзя было разглядеть, кроме пепла, летевшего из очага, и развевавшихся на ветру гардин, и скатертей, и семейных фотографий, метавшихся в воздухе вокруг Филифьонки. Перепуганные безделушки ожили; вокруг все шуршало, звенело и грохотало, двери хлопали, картины съезжали на пол.

Обезумевшая Филифьонка в полной растерянности стояла посреди гостиной в развевающемся платье, и в голове у нее стучало: «Ну вот! Случилось! Теперь все пропало! Наконец-то! Теперь мне больше нечего ждать».

Она подняла телефонную трубку, чтобы позвонить Гафсе и сказать ей… ну да, сказать такое, что навсегда пришлепнуло бы Гафсу к стенке. Что-нибудь торжествующее и успокоительное.

Но телефонные провода тоже сдуло ветром.

Филифьонка ничего не слышала, кроме рева бури и грохота съезжавшей с крыши черепицы.

«Если я поднимусь на чердак, ветром сдует крышу, — подумала она. — А если спущусь в погреб, на меня обрушится весь дом. Так всегда бывает, когда что-нибудь случается».

Схватив фарфорового котенка, она крепко прижала его к груди. Внезапно ветром рвануло окно, и по полу вихрем закружились осколки стекла. Потоки дождя заливали мебель красного дерева, а красивый гипсовый хемуль сорвался с пьедестала и разбился вдребезги.

 

Филифьонка, которая верила в катастрофы

С ужасным грохотом и звоном рухнула на пол огромная хрустальная люстра, доставшаяся ей от дядюшки, маминого брата. Филифьонка услышала, как рыдают и жалуются ее вещи, увидела, как мелькает в разбитом зеркале ее собственная бледная мордочка, и, не задумываясь, ринулась к окну и выпрыгнула из него.

Филифьонка, которая верила в катастрофы

 

И вот она сидит на песке. Теплый дождик омывает ее лицо, а платье, точно парус, хлопает и развевается вокруг.

Она крепко зажмурилась, поняв, что теперь она — в самом центре опасности и совершенно беспомощна.

Шторм уходил все дальше и дальше, он бушевал, решительный и уверенный. Но все самые страшные звуки стихли. Стихло все, что выло, хрустело, разбивалось вдребезги раскалывалось на части, падало и рвалось. Опасность таилась в самом доме, а вовсе не где-то на воле.

Филифьонка осторожно вдохнула едкий запах водорослей и открыла глаза.

Мрак уже не был так беспросветно-черен, как в гостиной.

Волны медленно бились о берег, плыли мимо нее все дальше и дальше за песчаные дюны, исчезая вдали, у самого горизонта, и снова возвращаясь назад. А спокойные лучи маяка свершали свои медленный круговорот в ночи, неусыпно следя за штормом.

«Никогда раньше я не бывала ночью одна вне дома, — подумала Филифьонка. — Знала бы мама!..»

Она поползла вниз по береговому откосу навстречу ветру — чтобы как можно дальше уйти от дома хемуля, — все еще держа в лапке фарфорового котенка. Ее немного утешало то, что она может хоть кого-то опекать и защищать.

Море стало белым от пены, ветер резкими порывами налетал на соленые гребни волн, и они взлетали над берегом как столбы дыма.

В доме за ее спиной что-то грохнуло, но Филифьонка даже не оглянулась. Она сидела, скрючившись, за громадным камнем и широко открытыми глазами смотрела в ночь. Она больше не мерзла. Самое поразительное было то, что она вдруг почувствовала себя в абсолютной безопасности. Ощущение было для Филифьонки совершенно необычным и показалось ей чарующе прекрасным. Да и о чем, собственно говоря, беспокоиться? Ведь катастрофа уже разразилась. К утру шторм утих. Филифьонка едва обратила на это внимание, она сидела, размышляя о самой себе, о своих личных катастрофах, о своей мебели, и думала: как же ей теперь все о устроить по-настоящему? Собственно говоря, ничего ведь не произошло, просто ветром сдуло дымовую трубу.

Но в глубине души Филифьонка чувствовала, что это — самое важное событие, которое случилось в ее жизни. Оно потрясло и совершенно перевернуло все ее существо. Она не знала, как поступить, чтобы снова вернуться в обычную колею.

Она думала, что прежней Филифьонки уже не существует, и даже не была уверена в том, что желает ее возвращения. Ну а все, чем владела прежняя Филифьонка?

А все, что разбилось, покрылось сажей, треснуло и промокло насквозь? Подумать только, недели напролет восстанавливать все это, клеить, чинить да разыскивать затерявшиеся обломки и осколки…

Стирать, и гладить, и красить, и огорчаться оттого, что некоторые вещи починить невозможно. И постоянно помнить, что непременно остались кое-где трещины и щели и что раньше все было гораздо лучше… О нет! А потом выставить всю эту нищенскую дребедень, как и раньше, в мрачной комнате и по-прежнему думать, что это и есть настоящий домашний уют…

— Нет, этого я делать не стану! — воскликнула Филифьонка и поднялась на ноги. Они у нее совершенно затекли и застыли. — Если я попытаюсь сделать все точно так же, как прежде, я и сама стану прежней. Я снова стану бояться… Я чувствую это. Тогда за мной снова тайком прокрадутся циклоны, ураганы и тайфуны…

Она впервые внимательно посмотрела на дом хемуля. Он стоял на месте. Все, что разбилось, было в доме и ждало, когда она им займется и позаботится обо всем.

Никогда еще ни одна подлинная филифьонка не бросила бы свою прекрасную, унаследованную мебель на произвол судьбы…

— Мама наверняка сказала бы: на свете существует нечто, имя которому долг, — пробормотала Филифьонка.

Уже наступило утро.

Восточная часть горизонта ждала восхода солнца. Над морем проносились робкие порывы ветра, а небо было покрыто тучами, которые забыла прихватить с собой буря. Раздалось несколько слабых раскатов грома.

Погода была неспокойная, и волны не знали, чего хотят. Филифьонка заколебалась.

И тут вдруг она увидала смерч.

 

 

Филифьонка, которая верила в катастрофы

Он был совершенно не похож на ее личный, воображаемый смерч — черный, блестящий водяной столб. Это был настоящий смерч, сотворенный природой, — клубящаяся светлая туча, которая сворачивалась книзу в гигантскую спираль. А в том месте, где вода поднималась из моря, чтобы встретиться со смерчем, спираль была белая как мел.

Смерч не ревел, не буйствовал. Тихо и молчаливо двигался он к берегу, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, а восходящее солнце окрашивало его багрянцем. Бесконечно высокий, огромный, он неистово вращался, все приближаясь и приближаясь.

Филифьонка не могла шевельнуться. Она стояла молча, совершенно тихо, гладя фарфорового котенка, и думала: «О моя прекрасная, чудесная личная катастрофа!..»

Смерч продвигался над берегом, совсем близко от Филифьонки. Белый вихрь — теперь уже песчаный столб — величественно скользнул мимо нее и очень спокойно, легко поднял ввысь крышу дома хемуля. Филифьонка увидела, как крыша поднялась, взлетела и исчезла. Она увидела и свою мебель, вихрем взметнувшуюся вверх и исчезнувшую вдали. Она увидела, как все, что украшало ее дом, взлетело в небо: подносы, скатерти, семейные фотографии, и грелки для чайника, и бабушкин серебряный сливочник, и памятные изречения, вышитые шелком и серебром, — все, все, все! И она с восторгом подумала: «О, как прекрасно! Как могу я, бедная маленькая Филифьонка, противиться великим силам природы?! Что еще можно сделать после всего, что произошло! Все вычищено и выметено до основания!»

Смерч торжественно прошествовал над землей, становясь все уже и уже, а потом лопнул и растворился в воздухе. Он был больше не нужен.

Филифьонка глубоко вздохнула.

— Я больше никогда не стану бояться, — сказала она себе. — Теперь я вольная птица. Теперь я могу делать все, что хочу.

Она поставила котенка на камень. Одно ушко у него непонятно когда, видимо ночью, отбилось, а на мордочке появились жирные пятна, из-за чего она приобрела совершенно новое выражение, чуть хитроватое и дерзкое.

Солнце поднялось. Филифьонка спустилась к берегу на мокрый песок. Там валялся ее коврик. Море разукрасило его ракушками и водорослями, и ни один коврик в мире никогда не был так тщательно выстиран. Филифьонка хихикнула. Взяв коврик обеими лапками, она потянула его за собой в воду.

Она нырнула в большую зеленую волну, уселась на коврик и поплыла прямо в шипящую белую пену, а потом снова нырнула на самое дно. Над ней одна за другой катились прозрачно-зеленые волны. И Филифьонка снова поднялась на поверхность — к земле и к солнцу. Она отплевывалась, и хохотала, и кричала, и плясала со своим ковриком в волнах.

Никогда за всю жизнь ей не было так весело!

Гафсе пришлось довольно долго кричать, прежде чем Филифьонка ее заметила.

— Это ужасно! — кричала Гафса. — Милая, добрая, бедная фру Филифьонка!

— Доброе утро! — поздоровалась Филифьонка, вытаскивая коврик на берег. — Как поживаете?

— Я вне себя, — разразилась Гафса. — И я все время думала только о вас! Какая ночь! Я видела этот смерч, я видела, как он появился. Ведь это же настоящая катастрофа!

— Какая катастрофа? — невинно спросила Филифьонка.

 

Филифьонка, которая верила в катастрофы

— Вы были правы, ах, как вы были правы, — сокрушалась Гафса. — Вы ведь говорили, что будет катастрофа. Подумать только, все ваши прекрасные вещи!.. Весь ваш прекрасный дом!.. Я всю ночь пыталась вам дозвониться, я так беспокоилась, но телефонные провода сдуло ветром…

— Как мило с вашей стороны! — сказала Филифьонка, выжимая воду из шапочки. — Но на самом деле это было совершенно лишнее. Вы ведь знаете, что, когда полощешь ковры, надо всего-навсего подлить в воду немного уксуса и тогда их цвет совершенно не изменится! И вовсе незачем беспокоиться!

И, усевшись на песок, Филифьонка захохотала так, что на глазах у нее выступили слезы.

 

 

Похожие сказки

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.